По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

— …Она у меня, понимаешь, по щеке ползет. Щекотит. Я ее раз согнал, комбат меня, слышали небось, как? — спросил он, оглядываясь. — Ну, она второй раз села. Ладно. Я уж терплю. Как согнать? Терплю. Ну, легче б меня в ту пору резали, чем она, проклятая!

— А зачем фуражку носишь как не положено? — заметил кто-то из глубины. — Тебе сколько раз и командир взвода и сам товарищ старший лейтенант говорили. Уморились долдонить одно и то же, а тебе все едино, все нипочем. Такой уж ты, Власов, с рождения. — И говоривший умолк, заметив прошедшего мимо Авдеева.

…Поздно вечером, отпустив взводных командиров, Авдеев собрался идти домой, но от двери его вернул телефонный звонок.

Говорил Рожнов:

— Ты чем сейчас занимаешься?

Авдеев вздохнул.

— Ничем.

— Тогда, — сказал Рожнов, — приходи сейчас ко мне.

Авдеев подумал. Помолчал, прислушиваясь к тому, как в нем борются радость и обида. На всякий случай он спросил:

— А если не приду?

— Придешь.

Авдеев повесил трубку и, улыбаясь, с минуту постоял около телефона.

— Черт его поймет, этого Рожнова, — радостно сказал он вслух и через пять минут входил в домик, где жил Рожнов.

Рожнов встретил его на крыльце и, обняв за плечи, ввел в комнату. Вслед за ними вошла та самая девчонка, которую Авдеев видел днем в саду. Она внесла тарелку с виноградом и холодный глиняный кувшин с вином. Девчонка поставила кувшин и тарелку на стол, вытерла рукавом своей длинной белой рубахи края кувшина и, прежде чем уйти, кланяясь, сказала замирающим голосом:

— Испробуйте.

Они поглядели ей вслед, потом поглядели друг другу в глаза и засмеялись.

— Ну давай, за мое назначение, — сказал Рожнов, подходя к столу. — Мы ж с тобой, Саша, самые старые друзья. Так?

— Так, — сказал Авдеев, — так, Павел Рожнов. Правильно делаешь.

По месту службы

«Милый Костя! Прости, что пишу с таким опозданием. Очень хотелось написать, когда все устроится. Встретили нас хорошо. И мама, и Валерий, и его жена Люся, которую ты еще не видел, — очень симпатичная, добрая, веселая, — и Люсина сестренка Шура, студентка Политехнического института (она приехала из Пскова и теперь живет у них, она строгая и покрикивает на ребят), — ну словом, решительно все были рады нам. Живем мы впятером в той комнате, которая с балконом. Я, мама, наши ребята и Шура. В другой комнате живут молодые — Валерий с Люсей. Сережку приняли в третий класс, в ту самую школу, в которой учился ты. Старые педагоги помнят тебя и про Сережку сказали, что он как две капли похож на отца. Недавно мы с Люсей, Валерием и Шурой были в Мариинском театре на „Пиковой даме“, и я даже расплакалась, так мне понравилось.

Милый Костя! Все очень хорошо, я нисколько не жалуюсь, но нельзя ли сделать так, чтобы мы были вместе! Постарайся, пожалуйста. Ведь у них теперь своя семья, мы стесняем их, и к тому же у Люси будет ребенок. Я понимаю и Валерия, и Люсю, и маму — она все переживает и за них, и за нас. Так что постарайся поскорее забрать нас отсюда».

Капитан Заичкин прочел письмо, устало, с досадой потер ладонью большой выпуклый лоб, облокотился на стол, подпер щеку кулаком и задумался.

Заичкин был недавно зачислен в слушатели академии, приехал в Москву с Памира, поселился в общежитии, а жену Аню, маленькую, изящную, но очень крепкую и спокойную сердцем, так что даже удивительно, почему она расплакалась, отправил с ребятами домой в Ленинград. Заичкину шел тридцать третий год, служба на границе приучила его к неожиданностям, но письмо жены удивило и смутило его. Аня о чем-то умалчивала, что-то, щадя его, старалась деликатно обойти. И это недосказанное, то, о чем жена не решилась написать ему, чтобы напрасно не тревожить, но что он все равно сразу понял, уловил по настроению письма, было горько, досадно и обидно Заичкину. Выходила ужасная, несусветная чушь: его жена, его дети оказались лишними в его же родном доме, и надо было срочно забирать их оттуда.

«Ну что же, — думал Заичкин. — С одной стороны, это даже хорошо: будем жить вместе. Но куда я заберу их, где нам жить?»

До этого письма Заичкин считал себя ленинградцем не только потому, что родился и вырос в Ленинграде, но и потому, что там, на Васильевском острове, на Пятнадцатой линии, у него был родной дом, куда он мог в любую минуту приехать с женой и с ребятами не только в гости. Но вот — не чертовщина ли! — теперь неожиданно выяснилось, что никакого дома у него в Ленинграде, на Васильевском острове, нет. И вообще у него нигде никакого дома не было. Есть семья, которую он любит, есть офицерская служба, которой он отдает всего себя, были и будут квартиры по месту службы с казенной мебелью, как в гостиничных номерах. А в Ленинграде жила семья младшего брата Валерки, серьезного, молчаливого парня, оставшегося после смерти отца на попечении Константина, который аккуратно, вот уже одиннадцать лет, каждый месяц высылал им с матерью почти половину того, что зарабатывал. Теперь Валерка перестал нуждаться в помощи брата, окончил институт, работает на заводе мастером, жена его тоже работает не то лаборанткой, не то чертежницей. У них, конечно, свои взгляды, свои интересы, свои печали и радости, быть может, совсем непохожие на печали и радости его, капитана Заичкина, семьи.

«Ну, пусть все это будет так, — думал он. — Но куда же мне своих-то девать? А ведь надо их забрать оттуда. Если уж Аня просит…» И тут ему вдруг стало неловко перед женой, словно провинился в чем-то, и он снова с досадой провел ладонью по лбу.

Одиннадцать лет кочует она вместе с ним по стране, офицерская жена, научившаяся переносить все неудобства бивуачной, неустроенной жизни. Где они за эти годы не были, где не служили! И она по-солдатски никогда ни на что не жаловалась. Везде ей было хорошо, удобно.

Сережке скоро десять лет. Родился он у них на Дунае, в белой мазанке на заставе. Ане тогда казалось, что они много лет проживут здесь и, если случалось, она ездила в рыбацкий городок, где были магазины, всегда что-нибудь да покупала для своей хатки. Так у них появился большой, во всю стену, молдавский ковер. Однако не минуло Сережке и двух лет, как поехали они через всю